перечитал гарики

Перечитывал четверостишья Игоря Губермана. Одолел примерно треть.

Началось все с того что в голову влезло окончание одного из четверостиший и ни как не мог связать начало.

Сказать что я фанатею от творчества этого человека было бы неправдой. Херню по большому счету понаписал и грамотно распиарился.  Львиная доля его четверостиший мне не нравится. Но есть те самые несколько десятков которые «не в бровь, а в глаз». Накопировал то, что зачепило или просто прикололо.


Мне моя брезгливость дорога,

мной руководящая давно:

даже чтобы плюнуть во врага,

я не набираю в рот гавно

 

Возглавляя партии и классы,

лидеры вовек не брали в толк,

что идея, брошенная в массы, —

это девка, брошенная в полк.

 

Как просто отнять у народа свободу; её надо просто доверить народу

 

Эта мысль — украденный цветок,

просто рифма ей не повредит:

человек совсем не одинок —

кто-нибудь всегда за ним следит.

 

Мой небосвод хрустально ясен

и полон радужных картин

не потому, что мир прекрасен,

а потому, что я — кретин.

 

Лишь перед смертью человек

соображает, кончив путь,

что слишком короток наш век,

чтобы спешить куда-нибудь.

 

Время наше будет знаменито

тем, что сотворило страха ради

новый вариант гермафродита:

плотью — мужики, а духом — бляди.

 

Когда сидишь в собраньях шумных,

язык пылает и горит;

но люди делятся на умных

и тех, кто много говорит.

 

Люби своих друзей, но не греши,

хваля их чересчур или зазря;

не сами по себе мы хороши,

а фону из гавна благодаря.

 

Дай голой правды нам, и только!

Нагую истину, да-да!

Но обе женщины, поскольку

нагие лучше не всегда.

 

Как сдоба пышет злоба дня,

и нет ее прекрасней;

а год спустя глядишь — херня,

притом на постном масле.

 

Два смысла в жизни — внутренний и внешний;

у внешнего — дела, семья, успех,

а внутренний — неясный и нездешний —

в ответственности каждого за всех.

 

Счастливые всегда потом рыдают,
что вовремя часов не наблюдают

 

Дымись, покуда не погас,

и пусть волнуются придурки,

когда судьба докурит нас,

куда швырнет она окурки.

 

До пословицы смысла скрытого

только с опытом доживаешь:

двух небитых дают за битого,

ибо битого — хер поймаешь.

 

К бумаге страстью занедужив,

писатель был мужик ледащий;

стонала тема: глубже, глубже,

а он был в силах только чаще.

 

Старик, держи рассудок ясным,

смотря житейское кино:

дерьмо бывает первоклассным,

но это все-таки гавно.

 

Не в силах жить я коллективно:

по воле тягостного рока

мне с идиотами — противно,

а среди умных — одиноко.

 

Добро со злом природой смешаны,

как тьма ночей со светом дней;

чем больше ангельского в женщине,

тем гуще дьявольское в ней.

 

Ключ к женщине — восторг и фимиам,

ей больше ничего от нас не надо,

и стоит нам упасть к ее ногам,

как женщина, вздохнув, ложится рядом.

 

Мы дарим женщине цветы,

звезду с небес, круженье бала

и переходим с ней на «ты»,

а после дарим очень мало.

 

Бабы одеваются сейчас,

помня, что слыхали от подружек:

цель наряда женщины — показ,

что и без него она не хуже.

 

Поет пропитания ради

певец, услужающий власти,

но глуп тот клиент, кто у бляди

доподлинной требует страсти.

 

С тех пор, как мир страниц возник,

везде всегда одно и то же:

на переплеты лучших книг

уходит авторская кожа.

 

Питая к простоте вражду,

подвергнув каждый шаг учету,

мы даже малую нужду

справляем по большому счету.

 

Добро — это талант и ремесло

стерпеть и пораженья и потери;

добро, одолевающее зло, —

как Моцарт, отравляющий Сальери.

 

Мне, Господь, неудобно просить,

но коль ясен Тебе человек,

помоги мне понять и простить

моих близких, друзей и коллег.

 

Возможность лестью в душу влезть

никак нельзя назвать растлением,

мы бескорыстно ценим лесть

за совпаденье с нашим мнением.

 

Повсюду, где забава и забота,

на свете нет страшнее ничего,

чем цепкая серьезность идиота

и хмурая старательность его.

 

Томясь тоской и самомнением,

не сетуй всуе, милый мой,

жизнь постижима лишь в сравнении

с болезнью, смертью и тюрьмой.

 

Когда судьба, дойдя до перекрестка,

колеблется, куда ей повернуть,

не бойся неназойливо, но жестко

слегка ее коленом подтолкнуть.

 

Вокруг себя едва взгляну,

с тоскою думаю холодной:

какой кошмар бы ждал страну,

где власть и впрямь была народной.

 

Фортуна — это женщина, уступка

ей легче, чем решительный отказ,

а пластика просящего поступка

зависит исключительно от нас.

 

Не сваливай вину свою, старик,

о предках и эпохе спор излишен;

наследственность и век — лишь черновик,

а начисто себя мы сами пишем.

 

Есть безделья, которые выше трудов,

как монеты различной валюты,

есть минуты, которые стоят годов,

и года, что не стоят минуты.

 

Порой оглянешься в испуге,

бег суеты притормозя:

где ваши талии, подруги,

где наша пламенность, друзья?

 

На самом краю нашей жизни

я думаю, влазя на печь,

что столько я должен отчизне,

что ей меня надо беречь.

 

Учусъ терпеть, учусь терять

и при любой житейской стуже

учусь, присвистнув, повторять:

плевать, не сделалось бы хуже.

 

Я верю в мудрость правил и традиций,

весь век держусь обычности привычной,

но скорбная обязанность трудиться

мне кажется убого-архаичной.

 

Россияне живут и ждут,

уловляя малейший знак,

понимая, что наебут,

но не зная, когда и как.

 

Опыт наш — отнюдь не крупность

истин, мыслей и итогов,

а всего лишь совокупность

ран, ушибов и ожогов.

 

Когда мне о престижной шепчут встрече

с лицом, известным всюду и везде,

то я досадно занят в этот вечер,

хотя ещё не знаю, чем и где.

 

Жить беззаботно и оплошно —

как раз и значит жить роскошно.

 

Сегодня думал я всю ночь,

издав к утру догадки стон:

Бог любит бедных, но помочь

умножить ноль не может Он.

 

Потоки слов терзают ухо,

как эскадрилья злобных мух;

беда, что недоросли духа

так обожают мыслить вслух.

 

Подонки, мразь и забулдыги,

мерзавцы, суки и скоты

читали в детстве те же книги,

что прочитали я и ты.

 

В устоях жизни твёрдокамен,

семью и дом любя взахлёб,-

мужик хотя и моногамен,

однако жуткий полиёб.

 

Ворует власть, ворует челядь,

вор любит вора укорять;

в Россию можно смело верить,

но ей опасно доверять.

 

Тонко и точно продумана этика

всякого крупного кровопролития:

чистые руки — у теоретика,

чистая совесть — у исполнителя.

 

Давно я заметил на практике,

что мягкий живителен стиль,

а люди с металлом в характере

быстрее уходят в утиль.

 

У писательского круга —

вековечные привычки:

все цитируют друг друга,

не используя кавычки.

 

Гражданским пышешь ты горением,

а я — любуюсь на фиалки;

облей, облей меня презрением

и подожги от зажигалки.

 

Где все сидят, ругая власть,

а после спят от утомления,

никак не может не упасть

доход на тушу населения.

 

Пусть меня заботы рвут на части,

пусть я окружён гавном и суками,

всё же поразительное счастье —

мучиться прижизненными муками.

 

От коллективных устремлений,

где гул восторгов, гам и шум,

я уклоняюсь из-за лени,

что часто выглядит как ум.

 

Не зря читал я книги, дух мой рос,

даёт сейчас мой разум безразмерный —

на самый заковыристый вопрос —

ответ молниеносный и неверный.

 

Подумав, я бываю поражён,

какие фраера мы и пижоны:

ведь как бы мы любили наших жён,

когда б они чужие были жёны!

 

Я не пророк, не жрец, не воин,

однако есть во мне харизма,

и за беспечность я достоин

апостольства от похуизма.

 

Всего на свете мне таинственней,

что наши вывихи ума

порой бывают ближе к истине,

чем эта истина сама.

 

Я принёс из синагоги

вечной мудрости слова:

если на ночь вымыть ноги,

утром чище голова.

 

Ешьте много, ешьте мало,

но являйте гуманизм

и не суйте что попало

в безответный организм.

 

Покоем обманчиво вея,

предательски время течёт,

привычка нас держит сильнее,

чем держат любовь и расчёт.

 

Давно уже я понял непреложно

устройство созидательного рвения:

безденежье (когда не безнадёжно) —

могучая пружина вдохновения.

 

Опыт не улучшил никого;

те, кого улучшил, врут безбожно;

опыт — это знание того,

что уже исправить невозможно.

 

Романтик лепит ярлыки,

потом воюет с ярлыками,

а рядом режут балыки

или сидят за шашлыками.

 

Поскольку много дураков

хотят читать мой бред,

ни дня без тупости — таков

мой жизненный обет.

One response to “перечитал гарики

  1. В органах слабость,
    За коликой спазм,
    Старость- не радость, маразм-не оргазм.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *